Под давлением супруги, очень скоро отказавшейся оплачивать счета новоиспеченного графа, Паша испек свой первый бестселлер «Рука Москвы». Надо признать: писал Токарев довольно бойко, да и ореол мученика-догмата, на крыльях любви перелетевшего через «железный занавес», вокруг Паши еще окончательно не поблек. И потому книжку быстро перевели на английский, потом на испанский и чуть ли не японский, а сам юный граф, обрадованный вновь открывшейся перспективой, начал шустро выстругивать политические романы один за другим. То ли из суеверия, то ли по каким-то еще причинам в заглавии каждого опуса непременно присутствовало слово «рука» – «Красная рука», «Железная рука», «Смертельная рука» и тому подобное. Романы эти исправно выходили в Европе и Штатах, их регулярно читали по радиоголосам; журналисты «Правды», завидуя успеху своего бывшего коллеги, злобно именовали Пашины опусы антисоветским рукоблудием – отчего токаревская популярность только возрастала. К тому моменту, когда в Советском Союзе вдруг начались гласность с перестройкой, сеньор Паоло Токарев уже сколотил неплохое состояние на гонорарах и сумел пережить спокойно скоропостижную кончину супруги-графини, которая – из-за какой-то старушечьей вредности – все свои сбережения завещала не мужу, а некоему фонду защиты вымирающих видов животных…

Я имел несчастье познакомиться с графом в начале девяностых – в пору самых отчаянных тяжб Токарева делла Винченца со своими российскими издателями. В это время я уже ушел из МУРа на вольные хлеба частного детектива, специализирующегося по книжным делам. Почему-то «книжный» профиль моей новой работы вызвал, помню, особое негодование моего бывшего начальника майора Окуня. Ему, наверно, представлялось, будто его бывший подчиненный Яша Штерн станет посиживать в библиотеках и погуливать по книгохранилищам, лениво тыкая пальчиком в подозрительные фолианты. О том, что Яше Штерну предстоит иметь дело с типами вроде Токарева, майор мой и не догадывался. А догадайся – позлорадствовал бы или даже посочувствовал.